Марк Халфин — художник, который не просто переносит образы на холст, а «лепит» их цветом, сохраняя в живописи мышление скульптора. Его творческий путь начался в 16 лет на факультете скульптуры Хайфского университета, и с тех пор поиск формы стал для него делом всей жизни. В его работах строгая геометрия кубизма парадоксально уживается с текучей декоративностью ар-нуво, а израильское солнце диктует свои правила светотени. Но Марк известен не только своими полотнами. Огромную часть своей жизни он посвящает преподаванию, помогая людям с ограниченными возможностями найти свой голос через искусство. В этом интервью мы поговорили о «хирургическом» израильском свете, о том, почему холст — это территория абсолютного равенства, и как дисциплина помогает победить внутреннюю тишину.
Марк, Вы стали студентом факультета скульптуры в 16 лет. Как этот «форсированный» старт повлиял на ваше творческое эго? Не было ли страха потерять самобытность под давлением академической школы в столь юном возрасте?
В 16 лет страха не было. Меня приняли, увидев всего несколько моих работ. Честно говоря, поступая, я сам до конца не понимал, что меня ждет — мной двигал чистый интерес.
Оказалось, я был самым молодым студентом. Но это нисколько не смущало, а наоборот — погрузило в удивительную атмосферу. Академическая школа — это не цензор, это анатомический театр. Если ты пришел в него с желанием понять, как устроен мир, а не с желанием отстоять свое «я», то давление превращается в опору. На занятиях царило настоящее волшебство. Преподаватели и сокурсники относились ко мне прекрасно, и в этой поддерживающей среде страх полностью отсутствовал. Его победил интерес.
Черновцы и Хайфа — два города с совершенно разной архитектурой, светом и энергетикой. Как израильский ландшафт и палящее солнце изменили вашу палитру и восприятие формы по сравнению с европейскими корнями?
О Черновцах в моей памяти остался лишь один короткий маршрут — дорога от дома до школы №6. Все остальное словно в дымке. Зато я хорошо помню, как рос в городе Акко, на самом берегу моря, а позже — переезд в Хайфу.
Оглядываясь назад, я понимаю: европейский свет — это свет сумерек и туманов. Он мягко обволакивает форму, делая ее живописной, тающей. Израильский свет — это хирург. Палящее солнце не обволакивает, оно выжигает полутона, оставляя жесткий контраст света и тени. Архитектура Хайфы — это террасы, спускающиеся к морю, и камень, который буквально светится изнутри. Это изменило мою палитру: я перестал бояться открытого цвета и понял, что объем можно создавать не только нюансом, но и столкновением локальных пятен. Черновцы научили меня лирике, Хайфа — драме. Эта энергия сама ложится на холст.
По образованию вы скульптор, но работаете в основном с плоскостью холста. Насколько сильно ваше «чувство объема» влияет на живопись? Вы видите портрет как массу, которую нужно «отсечь» цветом, или как графический силуэт?
Я никогда не покидал скульптуру, я просто сменил инструмент. Для меня холст — это не окно в иллюзию, а поле для построения рельефа. Когда я пишу лицо, я не рисую его, я леплю его цветом. Меня не интересует контур, меня интересует масса. Я вижу голову модели как яблоко или камень: нужно найти границу, где свет переходит в тень, и срезать всё лишнее. Это чистая скульптурная логика: «отсечь цветом», а не обвести линией.
Мозг человека устроен так, что он «достраивает» реальность. Когда мы видим на плоской поверхности более светлое пятно рядом с темным, наш опыт подсказывает нам: «Это свет, а это тень, значит, перед нами объем».
В ваших работах уживаются, казалось бы, противоположности: жесткая фрагментация кубизма и мягкая декоративность ар-нуво. Как вам удалось примирить эти стихии в единый художественный язык?
Это вопрос архитектуры чувства. Представьте себе витраж в стиле модерн: жесткая металлическая вязь держит текучее, живое стекло. Кубизм дает мне эту вязь, этот каркас, этот ритм города и битого стекла. Ар-нуво дает мне душу — стебли, волосы, воду. Я помещаю мягкое в жесткое, и они начинают резонировать. Это как взгляд на античную статую через призму: форма узнаваема, но разбита на тысячи бликов. Гармония рождается в этом конфликте.
Акрил и акварель требуют разного темперамента: один — контроля и решительности, другая — умения доверять случаю и воде. В какие моменты жизни вы выбираете прозрачность акварели, а в какие — плотность акрила?
Это как две стратегии жизни. Акварель — это дзен. Она не прощает ошибок и учит доверять моменту, течению воды. Я берусь за нее, когда хочу тишины, когда нужно услышать не голос разума, а голос случая.
Акрил — это архитектура. Это контроль, это решимость, это возможность переписывать слой за слоем, строить крепость. Акрил я выбираю, когда нужно говорить громко и уверенно. Акварель — медитация, акрил — диалог.
Человеческое тело в вашем творчестве часто сведено к четкому силуэту и минимуму деталей. Что для вас важнее в портрете: передать анатомическую правду или запечатлеть «чистую эмоцию» через геометрию тела?
Анатомическая правда — это словарь. Без него вы не составите предложения. Но когда словарь выучен, о нем можно забыть. В моих портретах я стремлюсь не к сходству с рентгеновским снимком, а к сходству с вибрацией человека. Если мне нужно передать тревогу, я искажу пропорцию, сделаю силуэт слишком вытянутым или, наоборот, сжатым. Чистая эмоция часто находится между позвонками, в геометрии паузы, в ритме пустоты.
Что стало той точкой невозврата, после которой вы решили посвятить значительную часть времени обучению людей с ограниченными возможностями? Это был поиск новых смыслов или внутренняя потребность делиться?
Не было единого «щелчка». Это был процесс накопления тишины. Однажды я понял, что разговор об искусстве в стерильных белых стенах галерей становится слишком надуманным. Мне захотелось проверить, работает ли магия творчества там, где нет пафоса, где человек остается один на один с листом бумаги и своими ограничениями. Это был не столько поиск новых смыслов, сколько проверка старых на прочность. Оказалось, что искусство — это универсальный язык, который работает всегда.
Ваша методика помогает ученикам раскрыть творческий потенциал. В чем, на ваш взгляд, заключается главная «магия» этого метода именно для тех, кто в обычной жизни сталкивается с физическими или ментальными ограничениями?
Главная магия — это снятие страха оценки. В обычном мире человек с ограничениями часто слышит: «Ты не сможешь». Наша мастерская говорит: «Попробуй». Метод работает потому, что мы убираем цель «нарисовать красиво» и оставляем цель «выразить себя». Кисть становится продолжением руки, а рука — продолжением мысли. Когда физический барьер перестает быть препятствием, происходит чудо: ты видишь, как человек распрямляется не только на рисунке, но и в жизни.
Чему вас как профессионального художника научили ваши «особенные» ученики? Бывали ли случаи, когда их нестандартное, наивное видение заставляло вас пересмотреть собственные художественные приемы?
Они научили меня мужеству наивности. Профессиональный художник часто зажат в тисках мастерства, он боится сделать «неправильно». А ученики делают это «неправильно» каждый день, и в этом их невероятная сила. Я смотрел на их работы и ловил себя на мысли: вот эта линия дрожит, потому что дрожит рука, но в этой дрожи столько правды, сколько я не добьюсь никаким виртуозным штрихом. Они вернули мне смелость быть проще и честнее.
Для Вас искусство — универсальный способ роста для каждого. Считаете ли вы, что в творчестве вообще не существует понятия «инвалидность», и холст — это единственное место, где все абсолютно равны?
Я убежден: перед холстом или листом бумаги все равны. Инвалидность — это понятие социальное, физическое. В творчестве же действуют другие законы — законы духа. Холст — это единственное место, где гравитация не важна. Искусство — это территория абсолютной свободы, и попасть туда можно только с одним «паспортом» — с паспортом души.
С каким самым сложным вызовом вы столкнулись за годы творчества? Что помогает вам не терять мотивацию и продолжать создавать в моменты творческого затишья?
Самый сложный вызов — это тишина внутри. Творческое затишье, когда ты приходишь в мастерскую и не понимаешь, зачем смешивать эти краски. В такие моменты помогает только одно — дисциплина. Нужно просто начать делать. Взять уголь, провести линию, испортить лист. И в этой возне, в этом ежедневном труде вдруг проскакивает искра. Меня мотивирует сам процесс, а не результат.
Чувствуете ли вы особую ответственность, будучи художником в такой сложной и многогранной стране? Насколько социальная интеграция через искусство важна для современного израильского общества?
