Путь Владимира Кириллова в искусстве — это не просто смена жанров, а настоящая трансформация сознания. Его авторский стиль, который можно определить как визионерский мистический сюрреализм, стал результатом глубокого личного поиска и необъяснимых откровений. От классического портрета он пришел к созданию многомерных миров, получив признание самой Ванги и осознав свою роль проводника космической энергии. В этом интервью художник подробно рассказывает о своих видениях, творческом молчании и поиске истины.
Владимир, ваша карьера началась с портретов, но позже в вас открылся дар создавать космические пейзажи. Как произошел этот переход от земных лиц к бесконечности Вселенной?
Я рисовать любил с детских лет. В 5-м классе ходил в Изо кружок в Доме пионеров, но всего три месяца. Преподаватель Ефим Наумович Годовский сказал, что когда я закончу восемь классов, он поможет мне поступить в художественное училище в Алмате. Я был возмущен, но вида не подал: какое он имеет право указывать мне? И я больше не появился там, как он ни старался меня вернуть. А с 1984 по 1990 год я решил всё-таки заниматься живописью и начал с портретов. Это скорее всего было моё обучение, чтобы сделать то, что меня ждало впереди. Я должен был постичь реализм, а как известно, портрет — это сложный вид в живописи.
Переход же произошел, можно сказать, странно. Это случилось 25 декабря 1991 года. В семь вечера мы вышли с дочерью Эмилией во двор, она села на качели, и я стал её раскачивать. Она вдруг говорит: «Папа, смотри какая птичка красивая в небе». Ей тогда было 5 лет. Я повернулся к дому и увидел в небе светящийся объект в виде треугольника. Я смотрел на него как завороженный в течение где-то около минуты, и потом он просто исчез. И у меня затылок сильно горел и ладони рук. Дочь спросила, что это было, я сказал: «Пока не знаю, время покажет».
Вы упоминали, что в процессе творчества чувствовали, будто кто-то водит вашей рукой. Как вы сейчас трактуете этот опыт: был ли это диалог с вашим подсознанием или связь с неким глобальным информационным полем?
Продолжение началось в июле 1992 года. У меня начинал сильно гореть затылок, и после этого я стал видеть картины как бы внутри себя, они приходили в цвете. Делал быстро наброски (их приходило по несколько штук), переносил на холст и писал маслом — писал быстро и легко. У меня было такое чувство, что кто-то водит моей рукой. И на запястье правой руки около большого пальца появился костяной нарост. Скорей всего, это была связь с подсознанием через гипоталамус.
Ваши картины рождаются «внутри» и переносятся на холст именно такими, какими вы их видите. Как именно к вам приходят эти образы — как мгновенная вспышка или как постепенное проявление кадра из глубины памяти?
Да, картины появлялись как бы внутри меня, то есть в голове (в восточной философии это что-то вроде «третьего глаза»). Ведь в затылке находится гипоталамус, поэтому я их видел там. И переносил на холст такими, какими я их видел. Это еще похоже на то, как фотограф проявляет пленку, перед этим сфотографировав что-то. Но перед этим у меня начинал сильно гореть затылок, и после этого я начинал видеть картины и быстро фиксировать их на листке бумаги. После переносил на холст.
Космос принято считать темным и холодным, но ваши работы наполнены ярким цветом. Какого цвета «ваш» личный Космос и почему вам было важно передать его именно таким?
Космос природный — он темный. А мой внутренний космос создан по образу Его. Значит, мой внутренний мир такой же, как мои картины, которые я написал с 1992 по 1999 год (около двухсот работ). Я скорей всего выполнял свою творческую деятельность. Мои полотна выполнены в стиле сюрреализма, абстракционизма и символизма, сочетая геометрические формы с космическими мотивами. Часто я исследую темы сложности человеческого существования, поиска смысла и духовности через призму универсальных сюжетов, таинственных сфер или нейронных связей.
В вашей творческой биографии был очень длительный перерыв. Что происходило с вашим внутренним художником в это время — вы накапливали визуальный опыт «в стол» или сознательно закрыли эту дверь?
Мой творческий перерыв был дан для осмысления проделанного. А процесс не был прекращён, он проходил в другой форме: увлечение эзотерикой, психологией, философией и сновидениями. Как сказала одна знакомая: «Не от книг к картинам, а от картин к книгам».
Что стало той самой точкой невозврата, которая заставила вас вновь взять кисти в руки? Был ли это внешний знак или накопленная критическая масса образов, которая требовала выхода?
Скорей всего, просто был закончен творческий период в том космическом направлении. И я вернулся туда, откуда начинался мой творческий путь художника — я имею в виду портреты, чтобы продолжить заниматься своим любимым делом и писать картины, которые я хочу. Мне больше всего нравится писать картины, на которых присутствует женский лик.
Около двухсот ваших картин разлетелись по всему миру. Есть ли среди них работа, с которой вам было физически трудно расстаться?
Да, так и есть — около двухсот картин разошлись по всему миру. У меня не было такого чувства жадности, хотя они и были частью моей души, ведь держать их при себе не имело никакого смысла. С тем периодом связана одна история. В 1996 году я сотрудничал с болгарами. Один из них, Владимир Добрев, попросил меня написать ему картину лично, и я еще две подарил его коллегам. Позже они поведали мне, что посетили Вангу (один из них был её родственником). Ванга спросила: «А почему вы оставили в машине то, что привезли из Казахстана? Там у вас картины художника, они очень необычные — он их сначала получает „информационно“, а потом рисует краской на холсте».
Она рассказала им факты, которые знала только моя семья: что я до 5 лет был немым и заговорил только после того, как провалился в полынью и меня спас мужчина. И что мой дедушка родом из Северной Македонии, откуда и она сама. Я был в шоке. Она объяснила им, что «прочитала» информацию с той энергии, которую я оставил, когда писал эти картины.
Вы говорили, что ценность картины основана на субъективном желании человека «обладать прекрасным». Какую энергию, по вашему мнению, ваши полотна приносят в дома коллекционеров?
С моей точки зрения, это обладание прекрасным. По всей видимости, коллекционер приобретает работу того художника, с которым они схожи энергетически и внутренним миром. В сюрреалистических работах автор обычно не дает готовых ответов, а предлагает зрителю стать соавтором смысла, опираясь на визуальные ключи: плавные «стекающие» формы, фантастические сюжеты. Я стремлюсь вызвать чувство мистического трепета, созерцательности и глубокого погружения в подсознание. Это символизирует связь материального и духовного, вызывая чувство причастности к чему-то большему.
Насколько для вас важен баланс между материальным успехом и творческой свободой? Помогает ли спрос коллекционеров творить смелее или, наоборот, накладывает ответственность?
Если есть творческий успех, то материальный не заставит себя долго ждать. Я придерживаюсь логики Сальвадора Дали. Спрос коллекционеров помогает творить, потому что это финансовая поддержка, но, естественно, это накладывает и ответственность.
Материальная стабильность помогает художнику экспериментировать без риска. Творчество требует серьезных вложений: приобретение качественных красок, холстов, оплата проезда на выставки и оформление документов. Материальный успех важен не как самоцель, а как инструмент автономии, позволяющий заниматься тем, что художник считает важным как творческая личность.
Мода в искусстве быстротечна. Как вам удается сохранять аутентичность и верность своему авторскому стилю, не поддаваясь современным трендам?
Потому что моё творчество связано с самым прекрасным творением Всевышнего — женщиной. Она никогда не исчезнет с полотен, и в моих картинах Она всегда будет. Поэтому ни мода, ни современные тренды здесь бессильны. Вместо того чтобы метаться между стилями, я создаю серии (например, по 5 полотен), объединенных одной темой и техникой — это делает стиль узнаваемым. Я могу добавить лишь актуальный элемент (модный цвет или деталь), чтобы работа была современной, но оставалась моей. Искренность и глубина живут дольше, чем поверхностная погоня за модой.
Обладая сильным образным мышлением, видите ли вы свои будущие работы в объеме (3D) еще до того, как первая капля краски коснется холста?
В то время когда я писал те «космические» картины, 3D и в помине не было, по крайней мере в моем городе. Но мои работы являются ярким примером того, как я стремился передать видимые мною процессы энергии. В них угадываются формы небесных светил и туманностей, переплетающиеся с биоморфными структурами. Яркие сферы, от которых расходятся концентрические круги, — это символ праны или энергетического центра. Контраст между холодным космосом вверху и теплым пульсирующим пейзажем внизу создает ощущение динамического баланса. Плавные переходы цвета подчеркивают многомерность мира, который я изображал.
Какое главное чувство или мысль вы стремитесь «вложить» в сознание зрителя сегодня? Влияет ли ваше искусство на восприятие мира теми, кто смотрит на ваши работы?
Да, искусство оказывает глубокое влияние на восприятие мира. Если нужно выбрать одно чувство — это сопричастность. Я хочу, чтобы зритель перестал быть просто наблюдателем, а стал соавтором. Это состояние, когда границы между зрителем и произведением стираются, вызывая глубокий внутренний отклик.
